Гейша — искусство повседневности

Недавно я был в древней столице Японии — Киото. Как обычно по работе. Это была поездка на 23-й конгресс ISAPS (International Society of Aesthetic Plastic Surgery), который, по традиции организаторов выбирать для мероприятия разные интересные места, проходил в стране восходящего солнца. Здесь в Киото я видел старый Гион, в котором на протяжении двух веков обитают существа, которые не могут не привлечь к себе пытливый взгляд пластического хирурга. Живые иконы стиля — гейши. Мы с коллегами решили немного разобраться в этом явлении. Без претензий на научность собрать несколько мыслей, фактов и цитат, проясняющих феномен гейш.

В современном представлении гейша — служитель культа стиля, по законам которого строится вся ее жизнь. Она воспитанна, сдержанна и тактична, но при этом смела, свободна, обладает безупречным вкусом, непринужденна и искренна, элегантна, даже экстравагантна. Хотя кому-то может показаться, что время гейш прошло.

Слово гейша буквально означает “человек, достигший совершенства“ (гэй по-японски — искусство, навык). В разные времена это слово имело разные значения. Так в эпоху Эдо, которая началась с установлением сёгуната Токугава в 1603 и закончилась Реставрацией Мэйдзи в 1868, гейшами называли хирургов и дантистов, а также студентов, изучающих конфуцианство, поэзию и астрономию. Мастеров таких боевых искусств, как фехтование, стрельба из лука, верховая езда и метание копья называли бугейша (бу — военный). В эру Мэйдзи (1868-1912) гейшами иногда называли учителей иностранных языков. В мире театра Кабуки слово гейша относилось к танцорам, чтобы обособить их от актеров (якуся). Наконец, гейшами стали называть тех, кто развлекает других не на сцене, а в приватной обстановке. В дальнейшем мы будем использовать слово гейша именно в этом значении, применительно к развлекательницам, искусным в пении, танцах и мелодекламации под аккомпанемент сямисэна — трехструнной японской лютни.

Искусство повседневности

После того как в 1854 году, после столетий намеренной изоляции Япония была насильно открыта Западу командором Перри, Западу открылся и удивительный мир японской культуры. Прежде всего через картины, в частности японские гравюры укиё-э — образы изменчивого мира, оказавшие такое сильное влияние на мировое искусство.

Но в самой Японии гравюры укиё-э не воспринимались как объекты искусства, они были популярным развлечением, предшественниками фотографии и часто использовались в качестве оберточной бумаги. Японцам бы не пришло в голову выставлять укиё-э в публичном месте. (Первая публичная выставка укиё-э была организована этнографом Эрнестом Феноллозой в США.) Да и музеев в традиционной Японии не было. Первый формальный музей — Ohara Museum of Art появился в 1930 году, как один из примеров трансформации страны под влиянием Запада. Окакура Какудзо пишет: “На японца, привыкшего к простоте убранства и частой смене декоративных элементов, западный интерьер, изобилующий картинами, скульптурами и антиквариатом, производит впечатление вульгарной демонстрации богатства”. Дело в том, что отношение к искусству в традиционной Японии сильно отличалось от принятого на Западе. Достаточно взглянуть на то, что исторически считается японским искусством: каллиграфия, икебана, чайная церемония, устройство сада, бонсай, чтобы понять, что японское искусство неразрывно связано с повседневной жизнью и базируется на эстетическом проживании жизни в отличие от западной концепции самостоятельной и абсолютной ценности объекта искусства.

Веселые кварталы

Давайте на мгновение вернемся к уже упомянутым гравюрам. Одним из излюбленных сюжетов большинства авторов укиё-э были портреты красавиц — бидзинга — один из популярнейших стилей укиё-э. Любопытно, что многие женщины на этих изображениях — куртизанки. И вот почему.

С ростом городов, особенно Эдо, ныне Токио, в XVII веке чувственные и толерантные японцы создали индустрию городских развлечений, центром которых были дома, а затем и целые кварталы терпимости — кэйсэймати. И мы не можем не коснуться этой темы. Такие кэйсэймати как Ёсивара в Эдо, Рокудзё-Мисудзимати, впоследствии Симабара и затем Гион в Киото представляли собой окруженный стеной город в городе. Город, который никогда не спит. Изначально там можно было найти развлечение практически на любой вкус: еда, девушки, музыка и танцы, ежедневные театрализованные представления и фестивали. Знаменитый театр Кабуки родом из этих мест.

Девицы поставлялись в кэйсэймати со всех провинций Японии. Рекруты внимательно следили за состоянием дел в регионах и немедленно отправлялись в места, где случался мор, неурожай или стихийные бедствия для того, чтобы выкупить у несчастных родителей девочек, которых они теперь были не в состоянии прокормить. Дальнейшая судьба могла привести этих девочек как на самое дно, так и сделать высокообразованной куртизанкой высшей ступени — таю (в Киото и Эдо) или ойран (в Эдо), законодательницей мод, изобретательницей причесок, источником вдохновения поэтов и художников и объектом вожделения любого мужчины, от бедного красильщика до первого помощника сёгуна.

В ранние годы в кварталах удовольствий были сцены для Но и Кабуки, а также места проведения других увеселений, таких как сумо, всевозможных танцев и бунраку. Среди персонажей этих районов были юдзё, в дальнейшем этим словом стали называть куртизанок, но тогда это были бродячие артистки. Ю или юдзё означало странник. Словом таю, которое впоследствии означало юдзё (куртизанку) высшего уровня изначально называли мастериц искусства Но, которые выступали в Киото в эру Кейтё (1596-1615).

Но существует еще более близкая связь между юдзё и Кабуки. Слово кабуки происходит от названия танцевального представления, известного как кабуки одори, созданного бродячей артисткой Окуни на рассвете эры Эдо. Этот танец в стилизованной форме имитировал поведение эксцентричных бандитов кабукимоно (буквально — люди с отклонениями), которые в те времена бродили в округе Киото. Окуни превратила их брутальные манеры в провокационный танец, который собирал толпы мужчин на ее представлениях в Киото в начале XVII века. Другие юдзё подхватили этот танец и добавили к нему аккомпанемент сямисэна — звук радикально изменивший настроение той эпохи.

В представлениях онна (женского) кабуки до 60 девушек в прекрасных надушенных кимоно из китайского шелка танцевали на сцене под аккомпанемент сямисэнов юдзё в сопровождении флейт и барабанов. Каждое движение материи кимоно 16-ти летних танцовщиц посылало волну благоуханий в толпу и девушки пели: “Мы только гости в этом сне о плывущем мире”. Говорят, зрители бывали так потрясены, что объявляли этот мир иллюзией и проявляли полное безразличие к достатку, собственности и даже к самой жизни. Эффект, который эти представления производили на городские массы затмевал собой все, виденное ранее. Они превратили увеселительные районы Киото и Эдо в котел клокочущий энергией танца, музыки и чувственности, и сёгунат счел это угрозой общественному порядку. В 1612 правительство арестовало и казнило 300 кабукимоно, а в 1616 онна кабуки был запрещен в Эдо и Киото.

С тех пор Кабуки стал исключительно мужским занятием, а оставшиеся без дела танцовщицы и артистки разбрелись по всей Японии. Некоторые пополнили ряды лицензированных проституток квартала Ёсивара, добавив профессии большую долю артистизма. Другие, сохранив первоначальное занятие, остались бродячими артистками. Позже их стали называть одорико, и от них ведет свою родословную профессия гейши. Выступления одорико набирали популярность, их стали приглашать в дома правящего класса. Высокий спрос на профессию побуждал родителей обучать ей своих дочерей. И девушек из простых семей принимали во владениях аристократов благодаря силе их исполнительского искусства.

В старые времена женщин-гейш называли одорико — пишет поэт и писатель Ота Нампо (1749-1823) — где-то в эру Мейва и Аньей [1764-81] их стали называть словом “гейша”, иногда для стиля сокращая до “ша”. В прошлом гейши были молоденькими девушками и матушки часто сопровождали их как дуэньи.”

Исследователь квартала Ёсивара Джозеф де Бекер в опубликованной в 1899 году книге “Город куда не приходит ночь“ пишет: “Утверждается, что первые гейши появились в Киото и Осаке в 1-й год эры Хорэки (1751), но они сильно отличались от нынешних. В годы Сётоку (1711-1716) и Кёхо (1716-1735) почти все куртизанки были искусны в пении, танцах, музыке и, поскольку своим присутствием могли оживить любую встречу, для гейш места не оставалось. Кроме того, все, что могли делать куртизанки, делали жены и дочери держателей публичных домов, традиционно развлекавшие гостей игрой на сямисэне и танцами. Опять же те из юдзё, кто преуспел в танцах или музыке, приглашались гостями для участия в банкетах, хотя особых правил на этот счет не существовало. Такое положение дел закончилось в последние годы Хорэки (1751-1764). В 4-й год Хорэки (1754) появились профессиональные гэйко (что-то вроде гейш), а сам термин «гейша» сформировался позже, к 11-му году (1761).

Гейши были искушены в гидаю (мелодекламация), нагаута (лирические стихи или песни) и бунгобуси (песенный жанр, появившийся в провинции Бунго) и пр. Собственно, в самом термине «гейша» содержится намек на искушенность в искусствах. Основным занятием гейш было обслуживание банкетов и вечеринок. Там они исполняли популярные мелодии и песни. Первые, появившиеся в 10-м или 11-м году Хорэки (1760-1761) гейши состояли на службе в публичных домах и развлекали гостей. Но с ростом популярности и количества их стали нанимать и чайные дома, и индивидуальные клиенты. Иные гейши работали самостоятельно, и таким образом, постепенно, сформировалась данная профессия. Далее кэмбан — контора в Ёсивара, ведающая делами гейш (в наши дни кэмбан существует как профсоюз гейш) издала категорическое запрещение гейшам носить излишне красивые наряды, мотивируя это тем, что нарядно одетые женщины могут отвлекать гостей от куртизанок. Правила предписывали им носить наряды из простой одноцветной материи с набивными гербами и белыми воротниками. Волосы должны быть убраны в прическу симада и украшены только одной когай (длинная декоративная шпилька), одним гребнем и одной маленькой заколкой. В таком стиле гейши одеваются даже сейчас”.

Как это обычно бывает в Японии, поход за развлечениями совершался по определенному сценарию. Попадая в веселый квартал, отдыхающий первым делом отправлялся в чайный дом, где сакэ и обильные закуски, поданные радушными хозяевами располагали к настоящему празднику. Для того, чтобы настроение и аппетит у гостя были хорошие, его требовалось развлечь. В этот момент на “сцену” выходила гейша. Танец, музыка, приятное общение, и вот уже гость в прекрасном настроении торопится переместиться в дом куртизанок, куда его проводит гейша или хозяева чайного дома. Причиной столь высокой популярности подобных вечеринок был с одной стороны строгий регламент домашнего уклада жизни, а с другой — толерантное отношение супруг к развлечениям мужей, сохранившееся и в наше время.

Гейши оказали сильное влияние на городскую моду. Баба Бунко в “Буйа дзокудан” (свидетельство о жизни Эдо в XVIII веке) рассказывает о том, как городские гейши ввели в обиход голубые зонтики от солнца. “Девушки не из профессии обучались игре на сямисэне и пению дзёрури и, как и гейши, отправлялись работать во владения самураев или в чайные дома, где собирались последние, находясь вдали от дома. Их сопровождала женщина, которую звали матушка. Где-то в начале эры Гэмбун [1736-41] жили три знаменитых прекрасных гейши, Эмон из дома Сангосити, Отеру из дома Хитоэ и Оэн из дома Дайсукэ. Они больше других уделяли внимание своим прическам, декорируя их красивыми гребнями, серебряными шпильками и прочими украшениями.

В жаркую погоду, опасаясь, что шляпа из осоки разрушит их прически, все трое договорились между собой носить голубые солнечные зонты. Они придумали это, вспомнив китайскую историю о том, как повелитель Танг укрывался от солнца при помощи зонта из тонкого голубого шёлка. Мода распространилась, и не только среди женщин. Теперь и мужчины носят зонты из голубой бумаги.” Как мы видим, профессия гейши становилась все популярнее, привлекая новых последовательниц, появляются матушки — дуэньи и импресарио, создаются дома гейш, конкурирующие между собой. Оригинальность и свежее чувство стиля, присущее городским гейшам, рождает новые тенденции и повальные увлечения в области моды.

Во времена периода Эдо представители правящего класса использовали термин гейша ёриай, называя этим словом вечеринки с участием гейш. После реставрации Мэйдзи в 1868 году эта традиция проявлялась в том, что японские бизнесмены, чиновники и политики для обсуждения деловых вопросов и принятия решений собирались в матиай-дзяя (чайных домах для встреч), сосредоточенных в районе Симбаси в Токио, в которых выступали гейши. Матиай-дзяя занимали настолько важное место в процессе принятия политиками их решений, что со временем все кулуарные переговоры стали называть политикой матиай. Благодаря этому многие заметные политики эры Мэйдзи были женаты на женщинах, в прошлом у которых была карьера гейши.

Одной из причин такой тенденции было то, что в то время только гейши (наряду с ограниченным кругом женщин-интеллектуалок) были способны на равных вести беседу с политиками, бизнесменами и чиновниками. По мере того, как женщины стали более образованными и сосредоточились на собственной карьере, эта способность гейш утратила былую значимость. Но тем не менее гейши хранят последний бастион целого ряда традиционных японских достижений, таких как игра на сямисэне, традиционное пение и декламация, японский классический танец, игру на барабане тайко и японской флейте, формальный этикет и манеры, искусство облачения в кимоно и другие.

Эстетика городского модерна: ики

Ко второй половине XIX века, не без влияния Запада, японское правительство с особой силой борется за чистоту нравов, усиливаются ограничения куртизанок. Гейши, отвечающие за культурную часть развлечений, выходят на первый план и постепенно становятся иконой стиля в модернизирующемся японском обществе. Они участвуют в создании нового эстетического идеала — ики, которому возможно, обязана своим обликом современная Япония и который можно рассматривать, как японский вклад в мировой модернизм.

В XIХ веке Эдо с населением в 1,3 млн человек становится одним из крупнейших городов мира. Здесь, среди его простых жителей, в особенности среди обитателей кварталов удовольствий, зарождается новый эстетический идеал. Уникальность ики по сравнению с другими эстетическими идеалами, такими как ваби или саби в том, что его никогда не практиковали воины, аристократы и священники. Ики заключается не в теоретической и интеллектуальной утонченности, а в практических ежедневных проявлениях утонченности. Он принадлежит простым горожанам и гейшам. По словам Макото Уэда эстетически это был особый городской шик, тип красоты с нотами чувственности; с точки зрения морали, живущий в стиле ики имеет деньги, но не служит им, не чужд чувственным наслаждениям, но не идет на поводу у плотских страстей, иными словами — человек со вкусом. Проводя параллель с Европой этого времени, можно вспомнить о дендизме, явлении весьма похожем, за тем отличием, что дендизм был мужской прерогативой.

Жители Эдо превозносили моду ики, наслаждались ситуациями ики, строили отношения со свободой, свойственной ики и хотели быть персонами ики. Художники укиё-э изображали фигуры ики в стиле ики. Ики проявил себя в таких литературно-художественных жанрах как кибёси (книжки с желтыми обложками, которые можно назвать предшественником современных комиксов), сярэбон и ниндзёбон, часто являясь их основной темой. Проявления ики мы также находим и в популярных музыкальных жанрах той эпохи, таких как дзёрури — драматическая мелодекламация.

Автор известного исследования феномена ики, “Структура Ики” (1930), японский философ, барон Куки Сюдзо, мать которого, перед тем как стать баронессой, была гейшей, считает, что первым признаком ики является эротическая привлекательность, заключенная в игре физической и эмоциональной дистанциями между противоположными полами. При этом дистанция не должна исчезнуть совсем. Куки приводит в качестве примера парадокс Зенона, в котором Ахилл не может догнать черепаху. Вторым признаком ики является сила характера, по словам Куки, основанная на идеалах Бусидо (“Путь воина”). С одной стороны — незаметное проявление чувственной привлекательности, с другой — сопротивление противоположному полу — не сдаваться легко. И наконец третий элемент ики — смирение, или утонченное безразличие, основанное на буддистских представлениях. Куки подчеркивает квази-феминистский аспект ики, прежде всего — подвижничество женщины, которая не сдается. Он проводит параллель с дендизмом, цитируя “Цветы зла” Бодлера и решительно соотносит ики с образом гейши из квартала Фукагава, который в отличие от лицензированного правительством закрытого квартала Ёсивара, был стихийно организованным и гейши Фукагава участвовали в жизни Эдо как обычные горожане.

Вот как Куки описывает естественные проявления ики: речь с растягиванием слов и внезапными паузами, слегка расслабленная поза, светлые одежды, женщина в юката (домашнее или летнее кимоно без подкладки) только после ванны, босая женщина со стройной и гибкой фигурой, удлиненное лицо, легкий макияж, простая прическа, нуки-эмон (способ облачения в кимоно, с опущенным сзади воротником с тем, чтобы была видна часть шеи), хидаридзума (особая походка, когда придерживается левый край кимоно), легкие движения рук. Артистические проявления ики — это параллельные линии (ничто так не отражает дихотомию противоположных полов как параллельные линии); некоторые цвета: мышиный серый, коричневый — цвет чая, синий; архитектура японского чайного дома, некоторые стили традиционного пения. Простота так же является неизменным атрибутом ики. Это тот тип простоты, который встречается в работах современных художников, революционный по сравнению с предшествующим жанровым искусством.

Из представленного выше описания проявлений ики, можно составить полный образ гейши на пике популярности этой профессии, в начале XX века. Как уже было сказано ранее, ики являет собой пример ситуационной, практической эстетики повседневности, когда искусством становится не предмет, а поступок, выбор, совершаемый ежедневно в своей простейшей форме, эстетический опыт, дающий удовлетворение. Здесь будет уместным такой противоречивый оборот, как “утонченная безыскусность”.

Сегодня ики стал неотъемлемой частью японского общества, не ограниченной Эдо или современным Токио. По словам Кадзуо Нисияма — это “общее качество японских людей“. Японская эстетика выработала множество эстетических идеалов, но сегодня многие из них можно встретить лишь в литературе и в артистическом лексиконе. Ики, напротив, совсем не устарел и по сей день является активным элементом японского словаря. Возможно потому, что он избегает крайних значений — никогда ни слишком вульгарный, ни избыточно абстрактный.

Эстетика повседневности основана на эстетическом опыте, а не на создании новых артефактов. Это в полной мере соответствует тому, с чего мы начали — японское искусство неразрывно связано с повседневной жизнью. В этом контексте гейши исторически заняли важнейшее место. Само их существование, их быт и занятия, такие как проведение чайной церемонии, составление композиций из цветов, игра на сямисэне и других инструментах, традиционное пение и декламация, японский классический танец, этикет и манеры, искусство облачения в кимоно, есть ни что иное, как отражение традиции под влиянием модернизма (современное отражение традиции). Отражение распространившееся далеко за пределы Японии. Нельзя не признать, что знаменитая строка Киплинга “о, запад есть запад, восток есть восток, не встретиться им никогда” в наше время звучит несколько несовременно. Наверно для японца встреча с гейшей — это прежде всего путешествие по прекрасной повседневности, и конечно, напоминание о том, как быть японцем.

А от себя хочу заметить, что настоящая красота — это работа мысли. Она находится внутри и проявляется в поступках и выборе, совершаемых нами каждый день.